Страшилка

Бомж Александр шёл по улице. Его мысли были заняты одним: где бы добыть хавчик. Он просил милостыню у фонтана, даже приплел "Же не манш па сис жур", но денег дали мало.

‎Тем временем стемнело. Во вшивой голове Александра появилась ещё одна мысль: где бы поспать? На вокзал его в таком виде не пустят. На лавочке - холодно. Уже осень, ветер холодный, дождь иногда поливает. Александр решил ночевать в подвале.
‎
‎Дверь подвала дома номер семь была не заперта. Бомжик спустился вниз по серой лестнице. Подвал был уютный: небольшая комнатка, в углу какие-то ящики и всего одна крыса. Александр решил съесть крысу. Покончив с нехитрым ужином, довольный бомж отлил, выпил это и решил поспать.

Меня зовут Алиса, мне восемь, и я знаю, что мама врёт. Говорит, что Дедушко — это сказка, просто деревенские байки, что за печкой никто не живёт. Но он живёт. Я его видела всегда, сколько себя помню. Маленький, ростом мне по пояс, мохнатый, с ладошками мягкими, как замша, и глазами-бусинками, которые в темноте светятся желтым. Раньше он был добрый. Честное слово. Он заплетал моим куклам косы, пока я спала, и тихонько хихикал, когда папа искал ключи от машины, переложенные в сахарницу. Я ему молочко ставила за это в блюдце за холодильник. Мама думала, это кошка пьёт. Кошка у нас год как умерла.

Всё началось, когда мама затеяла ремонт. Она сказала: «Хватит этой древности, будем делать евроремонт, как у людей». Содрали старые обои, выкинули скрипучий буфет, а главное — разломали печку. Я плакала, кричала, что там Дедушко живёт, что нельзя ломать дом. Папа назвал меня фантазёркой и дал планшет, чтобы я успокоилась. А я смотрела поверх экрана и видела, как в углу, где раньше была печь, сгущается тень. Она дрожала, пульсировала, будто раненый зверь. Мохнатый комочек метался по потолку, цепляясь за голые бетонные стены, и скулил. Тоненько так, жалобно, по-щенячьи.

Запись 1:
День, который мы чувствовали, в каком-то смысле даже ждали, наконец наступил. После долгих конфликтов наших политиков, кто-то из них решился нажать на кнопку и бахнуть. Бахнуть несколько десятков раз. Теперь наш город - радиоактивная труха, а мы - один из видов двуногих животных, доживающие свой век, как когда-то мамонты или динозавры. Сейчас же мы все сидим в убежище. Дни мы не считаем. Впрочем, мы даже и не разговариваем друг с другом. Не о чем вести беседы в декорациях былого музея, посвященного когда-то Карибскому кризису. И лишь иногда мы пытаемся поймать хоть какую-то радиоволну в надежде, что правительство России ещё живо, и скоро начнёт эвакуацию оставшегося населения в безопасные регионы. Пока что, один лишь белый шум в эфире, как символ божественного молчания и неминуемой смерти. Так что паника, страх, неуверенность в дальнейших событиях нарастает в наших сердцах с каждым часом. Плюс, появляется стойкое ощущение, что кроме меня, Кати-кассирши, и Валентина-экскурсовода, есть в нашем бомбоубежище кто-то ещё.

Я выглядываю наружу и вижу фигуру, неподвижно стоящую у двери и показывающую на дверь, чтобы я разрешил ей войти. Я, может быть, и спросил бы, кто это, но я думаю, что лучше крепче держаться за баранку и продолжать вести автомобиль.

Хозяин дома предупреждал, что у него была большая проблема с крысами. Глядя на метрового монстра, появившегося в полночь у моей кровати, я понял, что он имел ввиду не количество...

Порою слышится мне голос в голове, мне не принадлежащий. Сходил к врачу, он поставил диагноз - опухоль головного мозга. Голос спросил:
- Её можно купировать или удалить?
Доктор ответил:
- Да.

Он появился в конце ноября — снял квартиру напротив. Вежливый, тихий мужчина лет сорока, представился Олегом. Мы сталкивались на лестничной клетке, он всегда кивал и желал хорошего вечера. Одна деталь смущала: у него не было запаха. Никакого. Ни пота, ни стирального порошка, ни уличной сырости на пальто. Будто проходишь сквозь пустоту.

Через неделю я заметил, что Олег выходит из квартиры исключительно в сумерках — и всегда на одно и то же время: без пятнадцати пять, когда зимнее солнце уже село. Он шагал к лифту, нажимал кнопку и, ожидая, стоял ко мне спиной. Я не придавал этому значения, пока однажды не увидел его лицо в зеркальной панели лифта. Оно не отражалось. Двери разъехались, он вошёл, а стекло осталось безупречно-чёрным — только моя собственная фигура корячилась на лестничной площадке.

Я решил, что галлюцинирую. Недосып, стресс. Но инстинкт заставил заглянуть в дверной глазок в тот вечер, когда Олег не вышел по расписанию. Я приблизился к двери в полной тишине, приник глазом к линзе. Лестничная клетка просматривалась искажённо, но чётко: площадка была пуста. Тогда я перевёл взгляд на глазок его квартиры напротив — и обмер. Из крошечного кружка света на меня смотрел глаз. Вплотную. Не мигая. С той стороны.

Внимание!
Текст содержит подробные натуралистические описания процесса рождения, материнской физиологии, телесных выделений, повреждений плоти и боди-хоррора.

Она породила меня в 12:48. Я помню каждую складку её перерастянутого влагалища через которое я проходил, впитывая амниотический сок. И будучи извергнутым этой клоакой через три часа, я не закричал, расправив слипшиеся в утробе альвеолы, а аккуратно пискнул, познавая синеющее чувство гипоксии.
Удар пришёлся по правой ягодице, распоров её до мышц. И тогда я задышал, покрытый первородной смазкой, липкой субстанцией Матери и новорожденной крови. Воздух обжигающе устремился в моё второе отверстие, хрустяще растягивая бронхи. Свет стремглав резал сетчатку даже через закрытые, слипшиеся веки. Звенящий звук, заменивший собою пульсирующую утробу, заставлял неокрепшую барабанную перепонку вибрировать с до селе не ощущаемой частотой.

Этой ночью Вика ложилась спать очень и очень встревоженной. Пропажа родителей, порез и странный приступ Наты, кукла, ночной визит, все эти странности... все это было так... необычно. У девушки голова шла кругом, когда она обо всем этом думала. А еще скоро кончаются каникулы - у Вики, первоклассница Ната остается отдыхать еще 3 дня. Это значит 3 дня без присмотра...
Вике пришло в голову, что за весь день Ната ни разу не вспомнила про Вуду-куклу, даже не произнесла ее имени, хотя раньше держалась ее как приклеенная... Все это было до того сложно и непонятно, что Вика заснула на своей старенькой кровати без задних ног.
Ей приснилось, что дверь ее комнаты растворилась.
- Марина? Ната? - слабо позвала Вика. Подруга осталась у нее ночевать.
Но нет - девушку пробрал холод, по комнате разнеслось ледяное свечение, и Вика поняла, что это опять явление той светлоокой девицы, чью фотографию она увидела в газете - Кортни Флитвик. Она попыталась привстать, но незнакомая тяжесть сковала ее всю.

Впервые он приснился мне после того, как мы переехали в старую квартиру моей покойной бабушки.

Мне снилось, что я просыпаюсь в своей постели, но комната вокруг — ненастоящая. Она была словно соткана из густого, вязкого тумана, пахнущего сырой землей и лекарствами. Знакомые предметы — шкаф, лампа, фотография в рамке - расплывались, едва я пытался сфокусировать на них взгляд. Все звуки были глухими, будто уши заложило ватой, и только один звук пробивался отчетливо и резко: скрежет.

Так ногти скребут по дереву, когда хотят выбраться из запертого ящика.
Этот звук шел из-под кровати. Ритмичный, медленный. Скр-р-ряб... Тишина. Скр-р-ряб...

Меня зовут Лера, и я знаю: все боятся рака, инсульта, новообразований с трудными названиями. А меня убило ОРИ. Острая респираторная инфекция. Смешно, правда? Так написано в выписке, которую я никогда не увижу.

Всё началось с першения в горле. Лёгкого такого, щекотного, будто там кто-то маленький и влажный устраивался поудобнее, перебирал лапками слизистую. Я отшучивалась — ну да, весна, все болеют. Выпила чай с лимоном, закуталась в плед и включила сериал.

К ночи горло перестало болеть. Вместо боли пришла тишина. Не немота — именно тишина внутри. Я лежала, слушала, как бьётся сердце, и вдруг поняла, что не слышу дыхания. То есть слышу — но не своё. Воздух входил в лёгкие с каким-то чужим присвистом, будто за грудиной поселилась вторая пара ноздрей, маленьких и злых. Я приложила руку к груди и почувствовала вибрацию. Не свою — чужую. Там, под рёбрами, что-то часто-часто трепетало, как крылья бабочки. Только бабочка была размером с крысу и мокрая.

Завывающий ветер кружил со всех сторон, догонял и заставлял прятаться за высокими соснами. В зимний вечер эти древние деревья казались чёрными тенями, намеревающимися схватить тебя своими когтистыми лапами. Чёрная, густая тьма тайги пугала: чем глубже ты уходишь, прячась от бурной метели, тем сильнее казалось, что в глубинах леса кто-то есть. Кто-то пристально наблюдающий, поджидающий. Слышался далёкий волчий вой, угрожающее уханье совы, чьи-то шаги...

Кто-то приближался. Медленно подкрадывался, рычал, чавкал, будто доедал предыдущую жертву. Близко, совсем рядом, мелькнула тень. Ни единого источника света — лишь мрак, всё сильнее сгущающийся в глубине.

Единственный выход — бег. Бежать! Спасаться... от кого? Может, это всего лишь разыгравшееся воображение? А может... дикие звери, учуявшие тёплую плоть? Голодные, ненасытные, опасные, с острыми, окровавленными клыками. Загонят в чащу и растерзают, сожрут. Ветер выл, усиливался, бил в лицо. Тени подбирались ближе, почти осязаемые.