Страшилка

Часть первая: Прибытие

Автобус, дребезжа, тащился по просёлочной дороге, подпрыгивая на каждом ухабе. За окнами проплывал унылый осенний пейзаж: голые деревья, чьи скрюченные ветви напоминали костлявые пальцы, серое небо, затянутое низкими тучами, и бесконечные поля, уходящие в туманную дымку. Где-то вдалеке, на вершине холма, чернел силуэт — острый, угловатый, врезающийся в небо, как сломанный зуб.

Особняк д’Эглемон.

Профессор Артур Корвин сидел в первом ряду, отдельно от студентов. Сухой, темноволосый мужчина лет пятидесяти с резкими чертами лица и глубоко посаженными тёмными глазами. Его длинные пальцы, унизанные серебряными перстнями с тёмными камнями, неподвижно лежали на коленях. Кожаный портфель, старый, потёртый, с монограммой «A.K.», стоял у его ног. За всю дорогу он не проронил ни слова — только смотрел в окно, и тонкие губы его были плотно сжаты, словно он знал что-то, чего не знали остальные.

Квартира старая однокомнатная была. Там пол в ванной выложен был мелкой плиткой. Керамической, видимо. Желтой и красной. Небольшие квадратики стороной примерно пять сантиметров. Несколько плиток отклеились еще до нашего туда вселения. В ванной, под умывальником, еще стояла большая цинковая бадья для белья, углом на одной из таких плиточек отклеенных.

И вот когда к умывальнику подходишь, обязательно на отклеенную плитку наступишь, а бадья по умывальнику громко так стучит от этого.

Поздний вечер. Отец на работе, в ночную смену. В комнате я, мама и кошка. Кошка со мной лежит. Только что выключили свет. Еще не уснули. И тут в тишине оглушительный звук бадьи об умывальник, как будто кто-то на плитку наступил. Потом еще раз. До утра спали при свете.

Глава 1: Долина Роз

Когда-то давно Долина Роз была совсем другой. Узкая река с прозрачной водой бежала по камням, огибая холмы, поросшие диким шиповником. Вдоль её берегов лепились домики небольшой деревушки — старой, основанной ещё прадедами нынешних жителей. Люди здесь занимались фермерством, держали скот, растили детей. Воздух пах свежескошенной травой, мёдом и розами — теми самыми, что дали долине её имя.

Грабителям из Америки абсолютно никто не поверил, когда они пришли в банк и сказали, что это ограбление. Кассир, представьте себе, смеялся даже тогда, когда бандиты полезли в кассу и взяли оттуда 5 тысяч долларов. Смеялся не зря: когда грабители попытались убежать, один упал сломал себе ногу, а другой - стукнулся лбом о стеклянную дверь и потерял сознание.

Дама из Германии, которая училась водить машину и упала вместе с ней в частный крытый бассейн. Ей пришлось платить за сломанную ограду, разбитое стекло и испорченную лужайку, а муж, который тоже был в машине, чуть не захлебнулся.

Можно сказать, повезло господину из Австралии, который задумал сделать дома сигнализацию от воров: он всего лишь попал в капкан для аллигаторов, который установил напротив входной двери и, конечно, совершенно об этом забыл. Бедняга пролежал в больнице всего четыре месяца.

В нашем городе небо никогда не бывает синим. Оно висит над крышами свинцовым брезентом, который кто-то когда-то набросил на мир и забыл снять. Дождь здесь не начинается и не заканчивается — он просто есть, как сила тяжести, как страх, как закон. Водяная взвесь не барабанит по козырькам, а оседает на коже, волосах, ресницах, пока не становится частью тебя.

Люди давно перестали поднимать воротники. Нет смысла прятаться от того, что проникает сквозь ткань, сквозь кожу, сквозь кости.

Я родился здесь больше двадцати лет назад. И ни разу не видел тени — той настоящей, чёткой, что ложится, когда солнце стоит высоко. У нас нет деления на свет и тьму. Только серый полусвет, от которого устают глаза и что-то глубже глаз.

Подруга бабушки рассказывала нам про жизнь свою в послевоенные годы. Была она тогда совсем маленькой, голодно было очень, и дети иногда просили хлеб у прохожих. А бывало, что и родители специально их попрошайничать отправляли. Вешали на шею детям что-то вроде сумочки, чтобы туда они хлеб собирали.

И был у нее такой случай.
Стоит на улице с котомкой, подходит к ней мужчина и говорит:
- Пойдем, я тебе хлеба дам.
Она и пошла. Долго он ее вел, пока не пришли они к землянке. Ну, знаете, есть такие вроде погреба, где соленья-варенья хранят. Открыл дверь, спускается вниз и ей говорит, чтобы за ним спускалась. А она почувствовала какой-то запах мерзкий, испугалась и бежать.

Страшную историю вам расскажу! В три часа ночи я валялась на диване и читала страшилку от Стивена Кинга. Дело было очень давно и рядом стоял магнитофон (не все уже знают про такую звукозаписывающую технику) и воспроизводил-переписывал кассету "Нирваны", которую дал мне друг. Песни закончились, но пленка еще продолжала мотаться, а так как на той кассете, на которую записывалось, была какая-то старая запись, я решила - пусть туда тишина запишется.

Вот лежу, читаю, слышу обычный шум пленки. И тут!!
Голос из магнитофона:
- У, ха-ха! Ты меня слыхать?!
Поворачиваю голову и ошалелыми глазами таращусь на магнитофон, а оттуда продолжается:
- Ну, че смотришь, я тебя спрашиваю?!

Сидите вы на остановке, трамвая ждете...
Вдруг боковым зрением замечаете какое-то движение.
Поворачиваете голову и видите зомби!

Зима, гололед.
Это значит, что сцепления с дорогой почти нет.
На тебя несется огромная дура с бочкой, которую заносит на твою полосу.

Часть первая: Лес

Городок Миллфилд был из тех мест, о которых не пишут в туристических буклетах. Он затерялся среди холмов, поросших густыми лесами, и жил своей тихой, размеренной жизнью: почта, школа, церковь, пара магазинов на Мейн-стрит, заправка с вечно ломающимся насосом. Люди здесь знали друг друга в лицо, здоровались на улицах, а по вечерам собирались на крыльце у бакалейной лавки мистера Хопкинса, обсуждая погоду, урожай и редкие новости из большого мира.

Но был у Миллфилда один недостаток. Лес. Не тот лес, куда ходят за грибами или на пикники, а другой — тёмный, дремучий, начинающийся сразу за заброшенной мельницей на северной окраине. Местные называли его Рейнольдс. Никто толком не помнил, откуда взялось это название. Одни говорили, что так звали первого поселенца, пропавшего в этих чащах без вести. Другие шептались, что Рейнольдс — это не имя, а предупреждение, искажённое временем слово из какого-то старого, забытого языка. Третьи и вовсе предпочитали не говорить об этом лесе, а если и упоминали — то коротко, вполголоса, крестясь или сплёвывая через левое плечо.