Страшилка

Жил-был старик со старушкою, у них была курочка-татарушка, снесла яичко в куте под окошком: пёстро, востро, костяно, мудрено! Положила на полочку, мышка шла, хвостиком тряхнула, полочка упала, яичко разбилось.

Старик плачет, старуха возрыдает, в печи пылает, верх на избе шатается, девочка-внучка с горя удавилась. Идёт просвирня, спрашивает:
- Что они так плачут?
Старики начали пересказывать:
- Как нам не плакать? Есть у нас курочка-татарушка, снесла яичко в куте под окошком: пёстро, востро, костяно, мудрено! Положила на полочку, мышка шла, хвостиком тряхнула, полочка упала, яичко и разбилось! Я, старик, плачу, старуха возрыдает, в печи пылает, верх на избе шатается, девочка-внучка с горя удавилась.

Мы подошли из-за угла...
Почти как в песне все свершилось.
Подъехали они к терпиле...

На лисапете по пересеченной местности.
Пройти крутой вираж, несясь с горки.
Разве это не счастье?!

В черной-черной комнате живет черный-черный ужас.
Мало кто может пережить с ним встречу.
Не убежав менять памперсы.

Мячик детишки пинали.
Дело рядовое, совершенно обычное.
Но пинали они его рядом с дорогой...

Лили с виду казалась улыбчивой и миловидной — как солнечный луч, пробивающийся сквозь густую листву. Её широкие, густые брови, выведенные с филигранной аккуратностью, придавали лицу выразительность и загадочность, а длинные ресницы с изящным загибом обрамляли глаза, в которых играла искорка живого огня. Вьющиеся волосы русого оттенка, переливаясь на свету, ниспадали каскадом, обрамляя лицо и мягко ложась на плечи. Пышный бюст и широкие бёдра — всё в ней было воплощением натуральной, естественной красоты, не требующей ни малейших украшений. Ростом она была невысока — всего 160 сантиметров, но её кожа, слегка бронзового оттенка, напитанная летним солнцем, придавала ей особое очарование. Губы, в меру пухлые и естественного розового цвета, казались созданными для улыбок и нежных слов.

В тот вечер, на частной вечеринке, где проходило одно из корпоративных мероприятий, атмосфера была наполнена лёгким шиком и изысканностью. Белоснежная лестница, выполненная в стиле неоклассики — с изящными коваными перилами, украшенными завитками и цветочными мотивами — величественно вела вниз, приглашая гостей к центру событий. Лили медленно и грациозно спускалась по ней, украшенная позолоченными камнями юбка струилась по ступеням. Солнечные зайчики плясали по поверхностям, отражая свет люстр и создавая ауру лёгкости и непринуждённости. Исходящий от украшений блеск придавал её виду роскоши. Но в этот момент Грег, стоявший внизу, пренебрежительно закатил глаза и демонстративно отвернулся, стараясь не замечать её присутствия.

В тот вечер он заметил это впервые. Просто сидел в кресле у окна, смотрел, как дождь размывает огни, и вдруг поймал себя на мысли, что считает светящиеся прямоугольники в доме напротив. Не все окна горели — одни были темны и мертвы, другие сочились теплым желтым, третьи пульсировали синеватым отблеском телевизоров. Обычная картина. Но его взгляд зацепился за третий этаж, третье окно слева. Оно горело иначе — не ровным светом люстры, а каким-то дрожащим, оранжевым, словно там, внутри, металось пламя свечи. Или не свечи. Пламя было слишком жирным, слишком ненасытным для воска. Он моргнул, и окно стало обычным. Желтый квадрат, задернутый тюлем.

Он сказал себе, что устал. Что весь день работал с цифрами, что глаза пересохли, что световая иллюзия — дело обычное. Но на следующий вечер он снова оказался в кресле, даже не заметив, как ноги сами принесли его к окну. Окно на третьем этаже горело ровно.

Утро началось с числа. Оно вспыхнуло в голове в тот самый миг, когда подошвы коснулись холодного пола: девятнадцать. Девятнадцать шагов от кровати до двери спальни. Это было неправильно, всегда было семнадцать. Две лишние плитки ламината, которых вчера не существовало. Он замер, глядя на свои ступни, на бледные пальцы, вцепившиеся в древесный рисунок. Нет, пол не раздвинулся. Просто он стал шире. Или шаг стал короче. Или мир немного подкрутил свои настройки, пока он спал, просто чтобы посмотреть, заметит ли он. Он заметил.

Кофе пах озоном, как воздух перед грозой, хотя за окном висело белесое, безвольное небо. Зеркало в прихожей отразило незнакомца, который синхронно завязал шнурки, поправил воротник и улыбнулся на долю секунды позже, чем нужно. Эта заминка была микроскопической, но он ее увидел. Он всегда замечал. Он вышел из квартиры, тщательно проверив замок — пять рывков, пауза, еще два — и начал спуск по лестнице. Эхо его шагов металось в пролете, и на третьем этаже к нему присоединилось еще одно, чуть более тяжелое. Он остановился. Второе эхо стихло не сразу, а с задержкой в полсекунды, будто его обладатель споткнулся о собственную невидимость.

Полуночный офис дышал холодом и тишиной. Мрак сгущался в углах, лишь тусклый свет от аварийной лампы над дверью выхватывал из темноты очертания мебели, создавая причудливые, пугающие тени. Алисия не помнила, как оказалась здесь. Последнее, что всплывало в памяти — это яркий свет, резкий звук и ощущение падения. Теперь она стояла посреди этого безмолвного, враждебного пространства, охваченная ледяным страхом.

Её взгляд скользнул по комнате, пытаясь найти хоть какой-то ориентир или небольшой намёк на выход. Слева, на кресле, она заметила небольшой металлический краник. Не раздумывая, Алисия подошла и взяла его в руки. Холодный металл неприятно холодил кожу. На столике перед креслом стояла одинокая кофейная чашка, её фарфоровая поверхность казалась бледной и бесформенной в едва ощутимом свете.

Двигаясь дальше, подошла к аппарату с водой у двери. Нажав на кнопку, она услышала тихое шипение. Вставив краник обратно в аппарат, она подставила под струю воды чашку. Внезапно, вместе с прозрачной водой, в чашку упал маленький, блестящий компьютерный чип.

Любовь к зверюшкам не имеет границ.
А также - выпендреж на камеру.
Дикие звери не всегда прощают...