Страшилка » Ведьмы и колдуны » Поэзия заговоров и заклинаний (2)

Поэзия заговоров и заклинаний (2)

Автор: Rediska от 15-11-2023, 14:27

Часто, но далеко не всегда, заговор кончается замыканием, в русских заклинаниях оно встречается чаще, чем в иностранных. Есть готовые формы для него: "слово мое крепко", "замок моим словам", "как у замков смычи крепки, так мои слова метки" или просто еврейское "аминь". Ключом и замком замыкаются враждебные силы: хозяин обходит свое стадо, наговаривая: "Замыкаю я (имя) сим булатным замком серым волкам уста от моего табуна". Такое же мистическое значение имеют узлы, с их помощью лечат от бородавок, страх нападает на того, кто заметит в поле закрученные узлом колосья: их спутала нечистая сила.

Современная наука располагает многими текстами заговоров. Их делят обыкновенно, по цели, которую они преследуют, на заговоры, касающиеся любви и брака, болезней и здоровья, частного быта и общественных отношений, отношений к природе и к сверхъестественным существам. Такого деления держатся известные собиратели заговоров, великорусских - Л. Майков из малороссийских - П. Ефименко. Матерьял, состоящий из неподвижных текстов, производит на первый взгляд однообразное впечатление уже по тому одному, что на всем пространстве России часто повторяются одни и те же заговоры. Изменяются только языковая окраска да иногда образы - сообразно с темпераментом народа, с духом его, с климатом. Сверх того, в сборниках преобладают обиходные и самые однообразные заговоры. В целом они производят впечатление какого-то домашнего руководства для лечения болезней, для хозяйства, для ремесла. Может показаться, что искать поэзии в таких сборниках - то же, что искать ее в медицинском учебнике, в своде правительственных распоряжений, в лучшем случае - в рыночном "толкователе снов", который попадается в лавочке у каждого букиниста.

На самом деле это не так. Заклинания и обряды действительно имеют чисто практический смысл. Они всегда целесообразны, направлены во вред или на пользу. Но понятие пользы в нашем быту совершенно утратило свое первоначальное значение. Для нас польза связана обыкновенно если не с неприятным, то, во всяком случае, с безразличным в эстетическом отношении, красота и полезность пребывают во вражде, убить эту вражду не удастся никакой художественной промышленности, если утрачен ключ к древнему отношению этих двух враждебных стихий, но было время, когда польза не смотрела пустыми очами в очи красоте, тогда не существовало отрицательного понятия "утилитаризма", который хочет уничтожать все, не согласное с ним, и первый враг его, конечно, красота, такая одинокая, такая чуждая для многих современных людей.

В первобытной душе - польза и красота занимают одинаково почетные места. Они находятся в единстве и согласии между собою, союз их определим словами: прекрасное - полезно, полезное - прекрасно. Это и есть тот единственный истинный союз, который запрещает творить кумиры и который распался в сознании интеллигентного большинства, так что, по слову Вл. Соловьева, "кумир красоты стал так же бездушен, как кумир пользы". Разрыва этого религиозного союза избежал "темный" народ. Вот почему он - наивно, с нашей точки зрения, - творит магические обряды, одинаково заговаривает зубную боль и тоску, успех в торговле и любовь. Для него заговор - не рецепт, а заповедь, не догматический, и положительный совет врача, проповедника, священника, а таинственное указание самой природы как поступать, чтобы достигнуть цели, это желание достигать не так назойливо, серо и торопливо, как наше желание вылечиться от зубной боли, от жабы, от ячменя, для простого человека оно торжественно, ярко и очистительно, это - обрядовое желание, для нас - болезнь и всякая житейская практика играют служебную роль, для простой души священны - и самый процесс лечения, и заботы об урожае, и о печении хлеба, и о рыбной ловле. Над нашей душой царствует неистовая игра случая, народная "истовая" душа спокойно связана с медлительной и темной судьбой, она источает свою глубокую и широкую поэзию, чуждую наших творческих "взрываний ключей", наших болей и вскриков, для нее прекрасны и житейские заботы и мечты о любви, высоки и болезнь и здоровье и тела и души. Народная поэзия ничему в мире не чужда. Она - прямо противоположна романтической поэзии, потому что не знает качественных разделений прекрасного и безобразного, высокого и низкого. Она как бы всё освящает своим прикосновением. Но количественного разделения не может не быть. Слова не так музыкальны, обряды более примитивны - там, где речь идет о домашнем обиходе. Чем ближе становится человек к стихиям, тем зычнее его голос, тем ритмичнее - слова. Когда он приобщается самой темной и страшной стихии - стихии любви, - тогда его заклинание становится поэмой тоски и страсти, полновесным золотым вызовом, который он бросает темной силе в синюю ночь. Полюбивший и пожелавший чар и чудес любви становится сам кудесником и художником". Он произносит те творческие слова, которые мы находим теперь обессиленными и выцветшими на бледных страницах книг.

Раз красота совпадает с пользой в первобытном сознании, - ясно, что это не наша красота и не наша польза. Наша красота робка и уединенна, наша польза жестка и груба. Наша индивидуальная поэзия - только слово, и, не спрашиваясь его советов, мы рядом, но не заодно с нею, делаем пресловутые полезные дела. Первобытная гармония согласует эти слова и дела, слова становятся действом. Сила, устрояющая их согласие, - творческая сила ритма. Она поднимает слово на хребте музыкальной волны, и ритмическое слово заостряется, как стрела, летящая прямо в цель и певучая, стрела, опущенная в колдовское зелье, приобретает магическую силу и безмерное могущество. Искусство действенных заклинаний - всем нужное, всенародное искусство, это полезное первобытное искусство дает человеку средства для борьбы за существование. Оно входит в жизнь и способствует ее расцвету. Для того чтобы вылечить болезнь, хорошо работать, быть счастливым в домашней и хозяйственной жизни, на охоте, в борьбе с недругом, в любви - нужен ритм, который составляет сущность заклинания. Заклинатель бесстрашен, он не боится никакого бога, потому что он сам - бог, "стану не благословясь, стану не перекрестясъ", - говорит он в минуту высшего напряжения воли. Заклинатель свободен в своей темной и двойственной стихии, его душа цветет, слово звучит и будит спящие силы.

Ритмическое заклинание гипнотизирует, внушает, принуждает. В ритме, - говорит Е.В. Аничков, - коренится та побеждающая и зиждущая сила человека, которая делает его самым мощным и властным из всех животных... Мы можем спросить вместе с Ницше: "Да и было ли для древнего суеверного людского племени что-либо более полезное, чем ритм". С его помощью все можно было сделать: магически помочь работе, принудить бога явиться, приблизиться и выслушать, можно было исправить будущее по своей воле, освободить свою душу от какой-нибудь ненормальности, и не только собственную душу, но и душу злейшего из демонов, - без стиха человек был ничто, со стихом он становился богом". Мы пойдем по лестнице заклинаний, начиная с первой ступени. На ней мы встречаем ту маленькую поэзию, где обряд заключается в сдувании, оплевываньи, шептаньи, наговариваньи на воду, показываньи кукиша. Обряд сопровождают маленькими словами, и все дело касается заурядной болезни, ляганья коровы, торговли.

Заговоры от зубной боли очень распространены и очень однообразны. В средней России наговаривают на воду: "Четыре сестрицы, Захарий да Макарий, сестра Дарья да Марья, да сестра Ульянья, сами говорили, чтоб у раба божия (имя) щеки не пухли, зубы не болели век по веку, от ныне до веку. тем моим словом ключ и замок, ключ в воду, а замок в гору". Упоминают и безобидного, нестрашного "священномученика Антипу, зубного целителя". В Орловской губернии говорят: "Князь молодой, рог золотой, был ли ты на том свете?" - "Был". - "Видал ли ты мертвых?" - "Видал". - "Болят ли у них зубы?" - "Нет, не болят". - "Дай бог, чтоб и у меня, раба божия (имя), никогда не болели". Такая же разговорная форма бывает еще более развита в заговорах от зубной боли: "Во имя отца и сына и святого духа, аминь. Стану я, раб божий (имя), благословясь и пойду перекрестясь, выйду в чистое поле, в широко раздолье. В чистом поле, в широком раздолье лежит белой камень Латырь. Под тем белым камнем лежит убогий Лазарь. То я, раб божий (имя), спрошу убогого Лазаря: "Не болят ли у тебя зубы, не щемит ли щеки, не ломит кости?" И ответ держит убогий Лазарь: "Не болят у меня зубы, не щемит щеки, не ломит кости". "Так бы у меня, раба божия (имя), не болели бы зубы, не щемили щеки, не ломило бы кости - в день при солнце, ночью при месяце, на утренней зари, на вечерней зари, на всяк день, на всяк час, на всякое время. Тем моим словам будь ключ и замок. Во имя отца и сына и святого духа, аминь".

Месяц - князь молодой и Лазарь, лежащий под белым камнем в чистом поле, - как будто нечаянно попали в эти заговоры, которые произносятся шопотом и скороговорной, также по-домашнему, негромко звучат другие заговоры от заурядных болезней: от ячменя - смочив указательный палец слюной и помазав больной глаз, трижды произносят: "Господи, благослови! Солнце на запад, день на исход, сучок на глазу на извод, сам пропадет, как чело (устье печи) почернеет. Ключ и замок словам моим", или - плюнув трижды и показав больному глазу кукиш, трижды шепчут: "Ячмень, ячмень, на тебе кукиш, что хочешь, то купишь, купи себе топорок, руби себя поперек!"

В заговорах от крови постоянно упоминается девица и шелк: знахарь сжимает рану и трижды говорит, не переводя духу: "На море Океане, на острове Буяне, девица красным толком шила, шить не стала, руда перестала". "От звиху" белорусы наговаривают: "Ехала святая прачистая на сивом коне чараз золотой мост, конь споткнувсь, сустав зьвихнувсь, конь устав, сустав на мести став". Когда ребенок не может уснуть и кричит, - заговаривают каких-то Крикс, Плакс и Щекотуна. В Великороссии просят зарю взять у ребенка, у которого "полуношница" (бессонница), - полнощника и щекотуна из белого тела". Чтоб ребенок не кричал, наговаривают: "Заря Дарья, Заря Марья, Заря Катерина, Заря Маремьяна, Заря Войска, Заря Крикса, возьмите свой крик. Крик, крик, поди на Окиян-море...". В Холмогорах (Архангельской губернии) выносят ребенка на заре на улицу и говорят трижды: "Зоря-зоряница! Возьми бессонницу, безугомонницу, а дай нам сон-угомон". В Малороссии ребенка несут в курятник, приговаривая: "Нате вам ночныци, оддайте нам сонныци".

Страшнее всех болезней - горячка, огневица, и заговаривают ее зато не шутливыми, а тяжелыми словами. "Стану я, раб божий (имя рек), благословясь и пойду перекрестясь во сине море, на синем море лежит бел горюч камень, на этом камне стоит божий престол, на этом престоле сидит пресвятая матерь, в белых рученьках держит белого лебедя, обрывает, общипывает у лебедя белое перо, как отскакнуло, отпрыгнуло белое перо, так отскокните, отпрыгните, отпряните от раба божия (имя рек), родимые огневицы и родимые горячки, с буйной головушки, с ясных очей, с черных бровей, с белого тельца, с ретивого сердца, с черной с печени, с белого легкого, с рученек, с ноженек. С ветру пришла - на ветер пойди, с воды пришла - на воду пойди, с лесу пришла - на лес пойди отныне и до века". Из заговора видно, что в течение болезни, может быть в жару и бреду, являются какие-то существа, которые обступают, давят и душат больного. Также нападают на него лихорадки - "трясовнцы", дочери Иродовы, имена их ясно обозначают фазисы болезни: Огнея, Гнетея, Знобея, Ломея, Пухлея, Скорохода, Трясуха, Дрожуха, Говоруха, Лепчея, Сухота и Невея.

Домашнему быту уделено много места в заговорах. Это - целая история хозяйства, домашних и полевых забот землепашца, скорее - картины тихой жизни, а не молитвы и не песни о ней. Заговаривают корову, чтобы не лягалась, наговаривают на воду, которой потом обмывают вымя: "Господи боже, благослови! Как основана земля на трех китах, на трех китищах, как с места на место земля не шевелится, так бы любимая скотинушка с места не шевелилась, не дай ей, господи, ни ножного ляганья, ни хвостового маханья, ни рогового боданья. Стоп горой, а дои рекой: озеро сметаны, река молока. Ключ и замок словам моим". Длинными, спокойными словами заговаривают скот от хищников в поле, делают оборону скоту". Заговаривают оружие, вора, чтоб не влез в избу, пчел, чтобы лучше роились. Наговаривают на мед и тем медом велят умываться на счастье в торговле. "Как пчелы ярые роятся да слетаются, так бы к тем торговым людям купцы сходились". Идут судиться или хлопотать по своим делам - произносят заговоры на подход к властям, на умилостивление судей, чтобы "оттерпеться от пытки".

Свадебная пора окружена целой сетью заговоров, таких же обиходных, за которыми чувствуется желание успокоения и мирной супружеской жизни. Девица приговаривает себе жениха в церкви, в праздник Покрова: "Мати пресвятая богородица, покрой землю снежком, а меня женишком". Следуют заговоры перед тем, как засылать сваху, при проводах жениха и невесты, от порчи свадьбы в дороге. Мир и тишина нарушаются злыми людьми, которые хотят поселить раздор между новобрачными и призывают "сорок-сороков - сатанинскую силу", стерегут недруга, точат широкий нож в снежной пыли. "Создан мне, господи, - говорит злой человек, - главу железную, очи медные, язык серебряный, сердце булату крепкого, ноги волка рыскучего, а недругу ненавистнику моему создай, господи, щеки местовые, язык овечей, ум телечей, сердце заячье".

От порчи и "призора" можно отговориться: "Есть славное синее море, есть на славном синем море синей остров, есть на синем острове синей камень, на том синем камени сидит синен человек, у синего человека синей лук бестетивной, синяя стрела без перья, и отстреливает синей человек синим луком бестетивным, синей стрелой без перья, притчи и призеры, и уроки, переломы и грыжища всякие, падежи и удары, и пострелы, всякую нечисть". Дальше рассказывается о таком же серебряном море, острове, камне,и человеке с луком, и о сказочной Мугай-птице, они также отстреливаются от притчей и призеров. Всего легче испортить человека, сделав его пьяницей, для этого берут червей из пустых винных бочек, сушат их и потом кладут в вино, а над вином читают: "Морской глубины царь, пронеси ретиво сердце раба (имя) от песков сыпучих, от камней горючих, заведись в нем гнездо оперунное. Птица Намырь взалкалася, во утробе его взыгралася, в зелии, в вине воскупалася, а опившая душа встрепыхталася, аминь". От этой - самой злой и таинственной - порчи, от темной силы запоя, которой не видно и не слышно, которая настигает внезапно и приносит в дом напряженными словами, часть их очевидно, непонятна для самого заклинающего, в них слышен голос отчаянья: "Ты, небо, слышишь, ты, небо, видишь, что я хочу делать над телом раба (имя рек). Тело Маерека печень тезе. Звезды вы ясные, сойдите в чашу брачную, а в моей чаше вода из-за горного студенца. Месяц ты красный, зайди в мою клеть, а в моей клети ни дна, ни покрышки. Солнышко ты привольное, взойди на мой двор, а на моем дворе ни людей, ни зверей. Звезды, уймите раба божия (имя рек) от вина, месяц, отврати раба (имя рек) от вина, солнышко, усмири раба (имя рек) от вина. Слово мое крепко!"

Выходя из дому, человек свободнее дышит, смотрит на поля и на леса, слушает голоса их. По древнему обычаю, он испытывает силы в кулачной борьбе и заговаривает свои силы: "Стану я, раб божий, благословясь, пойду перекрестясь из избы в двери, из ворот в ворота, в чистое поле в восток, в восточную сторону, к окияну-морю, и на том святом окияне-море стоит стар мастер, муж святого окияна-моря, сырой дуб креповастый, и рубит тот старый мастер муж своим булатным топором сырой дуб, и как с того сырого дуба щепа летит, такожде бы и от меня (имярек) валился на сыру землю борец, добрый молодец, по всякий день и по всякий час. Аминь. Трижды. И тем замок моим словам, ключ в море, замок в небе, отныне и до века".

Рыбная ловля располагает к благодушию: в Архангельской губернии, для того чтобы на удочку попалась большая рыба, ловят маленькую, секут ее и приговаривают: "Пошли отца, пошли мать, пошли тетку, пошли дядю...". Всего вольнее - на охоте, среди леса, на Севере очень длинны заговоры на ловлю горностаев, векш, настойчиво заговаривают бег зайца. Островник заговаривает зеленую дубраву: "Хожу я, раб (такой-то), вокруг острова (такого-то) по крутым оврагам, буеракам, смотрю я чрез все леса: дуб, березу, осину, липу, клен, ель, жимолость, орешину, по всем сучьям и ветвям, по всем листьям и цветам, а было в моей дуброве по живу, по добру и по здорову, а в мою бы зелену дуброву не заходил ни зверь, ни гад, ни лих человек, ни ведьма, ни леший, ни домовой, ни водяной, ни вихрь. А был бы я большой-набольшой, а было бы все у меня во послушании. А был бы я цел и невредим".

Близость к хлебным полям, к туману и ветру, к дождям и грозам заставляет петь все громче. Есть заговоры совсем как нежные лирические песни: "Ой, вылынь, вылынь, гоголю! вынеси лето за собою, вынеси лето, летечко и зеленее житечко, хрещатенький барвиночек и запашненький василечек!" Так "закликают весну" в Малороссии, заговаривают мороз, грозу, вихрь, засуху, просят, "щоб хмара разойшлась": "Бей, дзвоне, бей, хмару разбей! Нехай хмара на Татаре, сонечко на хрестяне! Бей, дзвоне, бей, хмару розбей".

Рядом с этим песенным весельем, которое возбуждает рабочую силу, приходится открещиваться и заговариваться от темных сил, которые всюду присутствуют, и прежде всего от обыкновенного чорта. Заговор-молитва от чорта произносится и теперь: "Ангел мой, сохранитель мой! сохрани мою душу, укрепи мое сердце на всяк день, на всяк час, на всякую минуту. Поутру встаю, росой умываюсь, пеленой утираюсь Спасова пречистова образа. Враг-сатана, отшатнись от меня на сто верст - на тысячу, на мне есть крест господень! На том кресте написаны Лука, и Марк, и Никита-мученик: за Христа мучаются, за нас богу молятся. Пречистые замки ключами заперты, замками запечатаны, ныне и присно и во веки веков, аминь".

Приходится выживать и домового и кикимору и отгонять русалок. Огненный змей-летун, портящий девок, называется иногда "перелестником". Та, кого он любит, должна носить при себе лук, зелья Тирличь и "тою", лечиться соком трав "тояда", "деляна" и "трояна" и произносить, когда падает звезда: "Баран третяк голову зломив, да и ты!". Иногда "перелестник" является в женском образе Летавицы и чарует волшебными прелестями. Для отогнания русалок есть заповедные слова и странные колдовские песни, состоящие из непонятных слов:

Ау, ау, шихарда кавда!
Шивда, вноза, мотта, миногам,
Калаиди, инди, якуташма биташ,
Окутоми ми нуффан, зидима...

Но человек - сам-друг с природой. Он может привыкнуть и к ее маленьким зловредным бесенятам, которые вертятся тут же, в избе, у ног, в борозде, оставленной сохой, на ближней опушке. Он заговаривает их так же, как легкую болезнь или домашнюю удачу. Ему легко привыкнуть ко всему этому обиходу, созданному его темной, первобытной душой вокруг очага. А там, где поселяется привычка, блеск поэзии затуманивается, притупляется ее острие. И потому истинные перлы первобытной поэзии сверкают там, где неожиданное, непривычное событие падает на голову человека, возбуждает его гневом, тоской или любовью, распирает стены избы, лишает почвы под ногами и поднимает еще выше холодное, предутреннее небо. Здесь играет свободная и живая поэзия: сын покидает мать, девушка бросает милого. Мать как будто видит с вещей тоскою каждую былинку в мире, знает все, что может стрястись с родным сыном.

Заговор матери от тоски по сыне показывает, что самые темные люди, наши предки и тот странный народ, который забыт нами, но окружает нас кольцом неразрывным и требует от нас памяти о себе и дел для себя, - также могут выбиться из колеи домашней жизни, буржуазных забот, бабьих причитаний и душной боязни каких-то дрянных серых чертенят. В заговоре как бы растут и расправляются какие-то крылья, от него веет широким и туманным полем, дремучим лесом и тем богатым домом, из которого ушел сын на чужую сторону. Чтобы предохранить свое дитятко от обмороченья и узорочанья, мать произносит золотые слова: "Пошла я в чисто поле, взяла чашу брачную, вынула свечу обручальную, достала плат венчальный, почерпнула воды из загорного студенца, стала я среди леса дремучего, очертилась чертою проверочною и возговорила зычным голосом. Заговариваю я своего ненаглядного дитятку (такого-то) над чашею брачною, над свежею водою, над платом венчальным, над свечою обручальною. Умываю я своего дитятку во чистое личико, утираю платом венчальным его уста сахарные, очи ясные, чело думное, ланиты красные, освещаю свечою обручальною его становой кафтан, его осанку соболиную, его подпоясь узорчатую, его коты шитые, его кудри русые, его лицо молодецкое, его поступь борзую. Будь ты, мое дитятко ненаглядное, светлее солнышка ясного, милее вешнего дня, светлее ключевой воды, белее ярого воска, крепче камня горючего Алатыря. Отвожу я от тебя чорта страшного, отгоняю вихоря бурного, отдаляю от лешего одноглазого, от чужого домового, от злого водяного, от ведьмы Киевской, от злой сестры ее Муромской, от моргуньи-русалки, от треклятыя бабы-яги, от летучего змея огненного, отмахиваю от ворона вещего, от вороны-каркуньн, защищаю от кащея-ядуна, от хитрого чернокнижника, от заговорного кудесника, от ярого волхва, от слепого знахаря, от старухи-ведуньи, а будь ты, мое дитятко, моим словом крепким в нощи и в полунощи, в часу и в получасьи, в пути и дороженьке, во сне и наяву укрыт от силы вражией, от нечистых духов, сбережен от смерти напрасный, от горя, от беды, сохранен на воде от потопления, укрыт в огне от сгорения. А придет час твой смертный, и ты вспомяни, мое дитятко, про нашу любовь ласковую, про наш хлеб-соль роскошный, обернись на родину славную, ударь ей челом седмерижды семь, распростись с родными и кровными, припади к сырой земле и засни сном сладким, непробудным". И это еще - не весь заговор.

Тот, кто узнал любовь, помнит о смерти. Душа его расцветает, она способна впивать в себя все цвета и звуки, дышать многообразием мира, причаститься мировому Причастию. Влюбленная душа - самая зрячая и чуткая, она как бы видит вдаль и вширь, и нет предела ее познанию мировых кудес. Это - душа кудесника, и влюбленный сам становится кудесником. Вот почему любовь, как высшая тайна, - родная стихия заклинаний отсюда они появляются, вырастая, как цветы из бездны. Даже в тех бедных текстах заговоров, которые лежат перед нами и в которых больше не играет жизнь и не звучит влюбленный голос, мы можем услышать широкую, многострунную музыку - от нежных лирических мелодий до настоящей яростной страсти, обращающей сердце заклинателя в красный уголь. Есть простые и тихие "приворотные" песни-заклинания:

Как хмель пьется около кола по солнцу,
Так бы вилась, обнималась около меня раба божия (имя).

Смоленские девушки говорят:
Зари мое ясныи,
Зари мое красныи,
Палудённыи
И палуношныи,
Придитя!
Как у печи ат синю жарка
Чтоб я была жалка.
Па етый час, па ету минуту

Есть более длинные любовные заговоры - присушки, отсушки, отстуды. В Архангельской губернии читается: "Встану я, раб божий, благословясь, пойду перекрестясь из дверей в двери, из дверей в ворота, в чистое поле, стану на запад хребтом, на восток лицом, позрю, посмотрю на ясное небо, со ясна неба летит огненна стрела, той стреле помолюсь, покорюсь и спрошу ее: "Куда полетела, огненна стрела?" - "В темные леса, в зыбучие болота, в сыроё кореньё!" - "О ты, огненна стрела, воротись и полетай, куда я тебя пошлю: есть на святой Руси красна девица (имярек), полетай ей в ретивое сердце, в черную печень, в горячую кровь, в становую жилу, в сахарные уста, в ясные очи, в черные брови, чтобы она тосковала, горевала весь день, при солнце, на утренней заре, при младом месяце, на ветре-холоде, на прибылых днях и на убылых Днях, отныне и до века".

Таких заговоров много, только желания влюбленного принимают все новые и новые формы. "Пленитесь, ее мысли, - говорит он. - И казался бы я ей милее отца и матери, милее всего рода и племени, милее красного солнца и милее всех частых звезд, милее травы, милее воды, милее соли, милее детей, милее всех земных вещей, милее братьев и сестер, милее милых товарищей, милее милых подруг, милее всего света вольного". Любовник заговаривает, чтоб любила, чтоб горело ее сердце, чтоб тосковала, как тоскуют животные, чтоб "целовала, обнимала и блуд творила". "И пойду я, раб, за белой брагой, за девичьей красотой", - точно поется в одном заклинании. Колдун-влюбленный предает себя в руки темных демонов, играет с огнем: у семидесяти семи братьев, сидящих на столбе, он просит "стрелу, которая всех пыльчее и летчее, чтобы стрелить девицу в левую титьку, легкие и печень". Он кланяется "толстой бабе, сатаниной угоднице", чтобы разожгла сердце девице. Молит о том, чтобы двенадцать сестер-трясавиц распилили белый камень Алатырь и вынесли из него на девицу "палящий и гулящий огонь", чтоб Огненный Змей зажег красную девицу. Под камнем Алатырем лежат "три тоски тоскучие, три рыды рыдучие" - их насылает влюбленный на девушку: "бросалась бы тоска в ночное окошко, в полуденное окошко, в денное окошко". Огненные мучения призывают на ту, которая не сдается на любовь: "Упокой, господи, душу, в тело живущую, у рабы твоея (имярек). Боли, ее сердце, гори, ее совесть, терпи, ее ярая кровь, ярая плоть, легкое, печень, мозги. Мозжитесь, ее кости, томитесь, ее мысли, и день, и ночь, и в глухую полночь, и в ясный полдень, и в каждый час, и в каждую минуту обо мне, рабе божием (имярек). Вложи ей, господи, огненную искру в сердце, в легкие, в печень, в пот и в кровь, в кости, в жилы, в мозг, в мысли, в слух, в зрение, обоняние и в осязание, в волосы, в руки, в ноги-тоску, и сухоту, и муку, жалость, печаль, и заботу, и попечение обо мне, рабе (имярек)". Кладется земной поклон.

В следственном дело XVIII века найдено совершенно демоническое любовное заклинание. В нем слышен голос настоящего чародейства, имена каких-то темных бесов, призываемых на помощь, изобличают высшее напряжение любовной тоски: "Во имя сатаны, и судьи его демона, почтенного демона пилатата игемона, встану я, добрый молодец, и пойду я, добрый молодец, ни путем, ни дорогою, заячьим следом, собачьим набегом, и вступлю на злобное место, и посмотрю в чистое поле в западную сторону под сыру-матерую землю... Гой еси ты, государь сатана! Пошли ко мне на помощь, рабу своему, часть бесов и дьяволов, Зеследер, Пореастон, Коржан, Ардух, Купалолака - с огнями горящими... Не могла бы она без меня ни жить, ни быть, ни есть, ни пить, как белая рыба без воды, мертвое тело без души, младенец без матери... Мои слова полны и наговорны, как великое океан-море, крепки и лепки, крепчае и лепчае клею карлуку и тверже и плотнее булату и каменю... Положу я ключ и замок самому сатане под его золот престол, а когда престол его разрушится, тогда и дело сие объявитца".

Мы достигли верхней ступени лестницы заклинаний и смотрим на пройденный путь. Нам бросаются в глаза постоянные непонятные образы: всюду говорится о каком-то камне Алатыре, повторяются какие-то отзвучавшие имена - имена лихорадок, которые можно встретить в самых разнообразных заклинаниях (и от болезни и от любви). Иные заговоры расшиты, как по канве, по этим темным именам, от которых веет апокрифом, легендой, пергаментом. О них только нам остается сказать.

Источники некоторых заговоров можно восстановить только книжным путем. Сравнение текстов открывает поразительное сходство заклинаний, чародейских приемов, психологий у всех народов. Это объясняется не только общностью суеверной психологии, но заимствованьем. Многие наши заговоры не национального происхождения, одни прошли длинный путь с Востока, через Византию, другие возвратились с Запада, через Польшу. Общая родина их - Вавилон и Ассирия. Один из интереснейших примеров длинного путешествия заклинаний - заговоры от лихорадки, исследованные А.Н. Веселовским и И.Д. Мансветовым.

Заклинатели Халдеи вызывали астральных демонов, число которых колебалось между двенадцатью и семью. В христианской культуре эти духи-демоны превратились в злых лихорадок, это случилось под влиянием представлений средневековой церкви об Иродиаде, считавшейся орудием дьявола. Иродиада - плясунья - злая жена. На средневековых миниатюрах она изображалась танцующей и кувыркающейся на пиру Ирода, как скоморох. По малороссийскому поверью, из трупа Иродиады выросло дьявольское зелье - табак тютюн. Лихорадка-трясавица, заставляющая человека корчиться и дрожать, была сближена с исступленной пляской Иродиады, по каталонскому поверью, у Ирода - несколько дочерей плясовиц, по староболгарскому (богомильского попа Иеремии) и русскому заговору, трясавицы - дочери Ирода.

В заговорах от лихорадок, называемых "Молитва св. Сисиния", рассказывается, как к святому, стоящему на морском берегу, вышли из моря "семь простовласых дев", по молитве святого, явившиеся архангелы избили этих дев, число и имена лихорадок и архангелов непостоянно: лихорадок бывает двенадцать, вместо Сисиния - Сихаил и Михаил, имена архангелов - Урил, Рафаил, Варахель, Рагуил, Афанаил, Тоил. Место действия - то у Мамврийского дуба, то на Фаворской горе. Источник заговора - византийская полулегенда, полузаклинание, где говорится о святом Сисинии, гоняющемся за демонической Гилло, у которой двенадцать имен: "Волосы у ней до пят, глаза как огонь, из пасти и от всего тела исходило пламя, она шла, сильно блеща, безобразная видом". Двенадцать имен превратились в двенадцать существ. Под влиянием представления о гонимых и скитающихся дочерях Ирода получилось русское синкретическое заклинание, где какой-то святой преследует дочерей Ирода - трясавиц.

Другие заговоры пестрят именами темных демонов и светлых сил. Мы уже встретились с "царем морской глубины", который в другом месте называется прямо "царь Няптун", так что заимствование несомненно. Постоянное призывание светил и зари, имена зари - Дарья, Мария, Маремьяна, Амтимария (кажется, просто описка, вместо: махи Мария), какие-то Ариды, Мариды и Макариды - находили себе шаткое мифологическое или лингвистическое объяснение, точно так же более точных или простых психологических разъяснений требуют образы хмеля и браги, олицетворение тоски, призывания огня, грозы, ветра. Интереснее и красивее всего объяснение камня Алатыря, данное Веселовским. Этот Алатырь, Латырь или Алатр-камень белый, горючий, светлый, синий, серебряный - светится в центре массы заклинаний и обладает чудотворной силой. Лежит он на море Окияне, на острове Буяне, который мифологи считали страною вечного лета под камнем лежат три доски, под досками - три тоски. "На Воздвиженье, - рассказывают крестьяне, - змеи собираются в кучу, в ямы, пещеры, яры на городищах, и там является белый, светлый камень, который змеи лижут и излизывают весь". Таковы темные сказания о таинственном камне. Рассказ о том месте, где он лежит, можно найти в новгородской былине: Василий Буслаев, бахвалясь в Ерусалиме, пихал ногой череп (голову Адама), череп этот лежит не доезжая камня Латыря и соборной церкви на Фаворе. Скача через бел-горюч камень Латырь - тот самый, на котором преобразился Иисус Христос, новгородский революционер сломил себе голову - убился до смерти. Изучая западные легенды и показания русских путешественников, Веселовский сближает заповедный камень Алатырь с алтарем: народная фантазия, говорит он, нашла символический центр сказаний - алтарный камень, алтарь, на котором впервые была принесена бескровная жертва, установлено высшее таинство христианства.

Александр Блок, октябрь 1906 г.

Категория: Ведьмы и колдуны

 
<
  • Историй: 3
  • Каментов: 83
  • Рег: 2.09.2023
15 ноября 2023 17:25

Кинг

Демоническое любовное заклинание - это сила!

Во имя сатаны, и судьи его демона, почтенного демона пилатата игемона, встану я, добрый молодец, и пойду я, добрый молодец, ни путем, ни дорогою, заячьим следом, собачьим набегом, и вступлю на злобное место, и посмотрю в чистое поле в западную сторону под сыру-матерую землю... Гой еси ты, государь сатана! Пошли ко мне на помощь, рабу своему, часть бесов и дьяволов...

Даже писать дальше не буду.
Страшно!
А у ж вслух произнести...


Добавление комментария

Имя:   (только буквы-цифры)
Коммент:
Введите код: